— Осталась одна минута. Уже б давно выбросили вагон.

— Ну, что? — спросил старший у матери.

— На вагоне два номера, — сказала она на ходу и, быстро найдя документ, подложила его в отобранные.

— Все?

— Все.

— Главный! — крикнул старший конторщик. — Забирай документы, свисти.

— «Свисти»! А проверять? — добродушно заворчал тот, запихивая документы в кожаную сумку.

— Давай свисти! Проверяли. Иди, уже зеленый горит. — Старший конторщик снял трубку. — Дежурный? Все в порядке, главный ушел.

И в ту же минуту раздался свисток главного кондуктора, длинно и протяжно прокричал паровоз, лязгнуло железо сцеплений. Поезд отправился.

Мать вздохнула, старший конторщик улыбнулся:

— Чуть не сорвали график, — и серьезно добавил: — Надо внимательнее списывать. — Он наклонился над столом. — Так… Давай, мать, на четвертый — Красноармейск.

Она вышла и только теперь заметила, что началась зима. Ранний, непрочный снег скрыл под собой черную от угля землю, куски ржавого железа; крыши вагонов были белые. Дышалось легко. Стояла торжественная тишина, только в сортировочном время от времени раздавался голос из громкоговорителя. Диспетчер кричал:

— Два пульмана с углем на семнадцатый!..

Опять подумалось о доме: «Как там, не случилось ли чего? Не забыл ли Мишка за керосином сходить?»

* * *

Проснулся Мишка рано. Открыл глаза и удивился: в комнате необычно светло, окна, казалось, расширились, и из них льется мягкий молочный свет. Вскочил Мишка с постели — и прямо к окну, прилип к стеклу — не оторваться: на улице все покрыто снегом. Не сдержался, крикнул сестре:

— Настя, смотри, зима!

Настя прямо с кровати, в коротенькой рубашонке, подбежала к Мишке. Она протирала кулачками заспанные глаза, улыбалась.

— Ой какое белое!.. — сказала Настя и стала залезать на подоконник, толкая Мишку.